«Труп неизвестного мужчины лежит на животе, руки слегка согнуты в локтевых суставах…» — Гусейн Ниязов, мой единственный следователь, то и дело поднимал шариковую ручку, пачкавшую лист блеклыми голубыми каракулями.

— Почему труп неизвестного мужчины? Мы же знаем, кто это! — с раздражением заметил Хаджинур Орезов, оперуполномоченный, — высокий красивый лезгин в кожаной куртке и мягких сапогах.

Двое рыбаков-понятых молча-равнодушно поглядывали то на милицейских, то на солнце. День шел к обеду.

— Мы же знаем: это Серега Пухов! — не унимался Орезов.

— Эх, Орезов, учить тебя и учить… — вздохнул Бураков — неохватный в плечах и талии заместитель начальника водной милиции, русак с чистым, отмытым до первозданной свежести лицом. — Мы-то знаем, да протокол осмотра пишется не для нас! — Его уравновешенности даже в связи с чрезвычайным происшествием не поубавилось. — Не мешай. Лучше учись…

Я нагнулся над убитым.

Одного взгляда на красно-рыжую, с насыпавшимся на нее песком, успевшую потускнеть шевелюру убитого было достаточно. Я сразу вспомнил неожиданное появление за моей спиной между роддомом и домом для престарелых.

Труп Сереги Пухова лежал теперь ничком, раскинув широко руки, будто хотел обхватить, уцепиться или обнять ушедшую из-под него навсегда земную твердь. С него уже была снята одежда — сильный, с белыми большими ногами, он казался огромной белой рыбой, подбитой точным профессиональным ударом остроги.

«В задней части головы имеются два отверстия, предположительно оставленные выстрелами из огнестрельного оружия…» — диктовала следователю молодая гибкая женщина в японской яркой двухцветной куртке, осматривавшая труп.