— Почему восемнадцать банок? — спрашиваю я. — На фотографиях видно множество пустых банок на нижней полке.

Обвиняемый устало пожимает плечами.

— Я отличаюсь от неё. И не стремлюсь к идеалу. Мне просто надоело после десятка банок. Я не учился на мясника.

— Продолжим. Расскажите подробно, как вы действовали.

Он снова пожимает плечами.

— Вы спрашиваете про банки? Довольно просто. Банки стояли передо мной. Жена лежала почти бездыханная. Я вооружился своими инструментами…

— Погодите! — я прерываю его, подняв руку. Мадам Жильбер подпрыгивает на месте.

— Когда вы говорите, что поставили банки перед собой, это было до или после убийства?

Он на секунду задумывается.

— До. Я даже показал их ей и сказал, что на этот раз варенье буду делать я. Свое собственное варенье. И поставил банки перед ней.

— Она поняла, что вы понимаете под этим?

— Я ей все объяснил. И кроме того, она видела инструменты.

Однако мне не нравится заминка обвиняемого перед ответом. Либо он показал пустые банки жене перед убийством, либо не показал. В обоих случаях ответ должен был быть немедленным. Почему он задумался? Почему колебался? Я чувствую, здесь что-то не то.

По ходу допроса возвращаюсь ко многим фактам и деталям. Он ни разу не противоречит себе, ни разу не колеблется перед ответом. Несмотря на его ум, это слишком прекрасно. В этом ужасном и абсурдном убийстве есть некоторое абстрактное совершенство, и оно смущает меня. Объясняется все, кроме главного. Я не могу допустить, что можно убить жену столь изощренным и жестоким способом из-за излишней любви к вареньям.