Адвокат исчезает.

— Сожалею, что был груб, господин следователь, — говорит обвиняемый, — но люблю ясность в деле. Просто бабы меня раздражают. Все подряд. Мне от них блевать хочется. Будь я еще гомосексуалистом… Увы.

— Вы ненавидите женщин, всех женщин?

Он наклоняется ко мне.

— Именно так, всех.

— На первом допросе вы заявили, что убили свою жену по имени…

— Эстелла, урожденная Мазуайе.

— Мне хотелось бы услышать описание причин и обстоятельств вашего поступка.

— Даже не знаю, с чего начать. В конце концов, убийство Эстеллы последнее в ряду…

— Скольких человек вы убили?

— Трех. Свою первую жену. Свою любовницу. Потом Эстеллу. Хотите, чтобы я начал с Эстеллы или с первой, Клодины?

— Если вас не затруднит, начните с Эстеллы Мазуайе.

Обвинение, а значит, и мое следствие касаются только этого убийства. По остальным дело должна начать или вновь открыть прокуратура.

— Как хотите, — заявляет обвиняемый. — Вы, наверное, правы. Пока воспоминания свежи…

Я внимательно рассматриваю его. Он не выглядит циником. Он не хвастается. Он, похоже, озабочен тем, чтобы помочь тонкой работе юстиции. Он поудобнее устраивается в потертом кресле, обитом черным пластиком. Я часто повторяю себе, что на лежанке психоаналитика свидетели и обвиняемые раскалывались бы быстрее. Каждый человек, даже самый скрытный, постоянно борется с желанием раскрыться, забыться, и чем проще окружение, тем легче обнажить свою душу…

— Прекрасно, — он округляет грудь. — Даже сегодня, господин следователь, во мне поднимается злоба только при одной мысли о ней. Мы были женаты четыре года. Четыре года мерзости.

— Есть развод, — замечаю я, чтобы вернуть его к конкретным фактам.

Он удивлен.

— Развод? Не согласен, господин следователь. Развод кончается тем, что люди расходятся, а кто-то получает алименты. Не понимаю, почему я должен содержать кого-то, кто отравлял мне жизнь целых четыре года.