Я вернулась с работы не в лучшем расположении духа, лицо горело от ледяного ветра, в башмаках отвратительно хлюпало. На коврике перед дверью лежало письмо. Моя квартира размещается на самой верхотуре несуразного викторианского здания. Домовладелица – из тех призрачных существ, которых невозможно разыскать, когда течёт кран, но которые непременно материализуются на пороге твоего жилища в день получения арендной платы. Водрузив пальто на вешалку, я пристроила зонтик так, чтобы вода стекала прямиком в горшок с геранью, и устремилась на кухню, дабы прибегнуть к проверенному временем средству, не раз спасавшему меня в дни испытаний. Словом, я открыла холодильник. Как всегда, меня посетило невыразимое искушение залезть внутрь этого белого прибежища, чтобы вычеркнуть из памяти навязчивый внешний мир. К сожалению, это ничего не решило бы. Дальнейший ход событий наверняка напоминал бы сцену из «Винни-Пуха», когда соответствующий персонаж застрял в норе Кролика; вот только никто не сможет устроить из моих ног вешалку для полотенец. Поэтому я совершила более приятный из свойственных Винни-Пуху поступков. Я шмякнула на тарелку французский батон, добавила к нему шесть шоколадных эклеров, сунула под мышку банку с клубничным джемом и проворно ухватила маслёнку. Разместив добычу на карликовом деревянном столике рядом с африканской фиалкой, опрокинуто котом, и утренней газетой, расцвеченной пятнами от кофе, я вставила свечку в бутылку из-под кока-колы и благоговейно зажгла её. После чего проглотила два эклера и четыре куска хлеба с хрустящей корочкой, обильно смазанного восхитительным жёлтым маслом. Подкрепившись, я нашла в себе достаточно сил, чтобы перечитать приглашение в Мерлин-корт – так я прозвала жилище моего древнего родственника. На самом деле усадьба называлась более обыденно – то ли «Лавры», то ли «Высокие трубы», что нисколько не соответствовало эксцентричному характеру дома.

Разумеется, престарелый дядюшка не собственноручно написал письмо.