– Цена определяется исторической ценностью, возрастом и, конечно, уникальной работой, – пояснил Ричард. – Признаться, я думал, что она потянет на десять миллионов долларов, а оказалось в пять раз больше. У меня есть документы, подтверждающие мое происхождение от Алексея Воротынского. Сохранилось описание его крестовой – не зря я тогда русского историка нанимал. Здесь, правда, больше крестов, чем в том описании. Вероятно, их добавили потомки. Нет двух икон, свечей…

– Свечи за столько лет могли ссохнуться, – заметила я. – Да и повез бы твой дед свечи из России? В особенности когда имелись более ценные предметы.

– А почему вы не хотите продать все это церкви? – спросил фотограф, введенный мною в курс дела.

– Во-первых, церкви не продают, во-вторых, я считаю это музейными ценностями и хочу, чтобы ими могли любоваться представители всех конфессий и атеисты, в-третьих, эти кресты всегда хранились в доме. Я же объяснял, что это содержимое крестовой. Да, у царей имелись крестовые попы и крестовые дьяки, которые служили у подобных крестов, но комната все-таки предназначалась для уединенного моления, для «домашней молитвы».

– Ты уверен, что хочешь продать всю коллекцию, а не часть? – уточнила я.

– Она стоит гораздо больше целиком, чем каждый предмет по отдельности. Вон, посмотри, в нее входят деревянные кресты. Они не имеют большой ценности сами по себе. Золотые, конечно, имеют, в особенности если учесть, сколько в них золота и какой пробы. Но… В общем, я принял решение, Бонни. И ведь у меня остаются еще кое-какие вещицы, вывезенные дедушкой.

Дядя Ричард мне хитро улыбнулся. Я тоже улыбнулась, вспоминая, сколько всего успела прихватить моя прабабушка.

– Даша видела коллекцию? – прямо спросила я у дяди.