Поняв, что мать уже придумала ему занятия на целый день, Невил возмутился:

— Если хочешь знать, у меня и свои дела есть!

— Какие у тебя могут быть дела?!

По случаю поездки в город миссис Джеймс надела теплую стеганую жилетку — самую лучшую, которая, впрочем, не очень отличалась от остальных, похуже. Этой жилеткой и ограничилось ее стремление принарядиться. В остальном она себе не изменила: коричневые вельветовые брюки, фланелевая рубашка цвета хаки и грубые шнурованные ботинки. Стриглась она тоже очень коротко, по-мужски. Волосы у нее были серо-стального цвета и жесткие, как проволока. На то, что она женщина, указывали лишь выпуклости спереди на рубашке. Лицо у миссис Джеймс было обветренным, морщинистым. Ее трудно было назвать старухой — ей исполнилось всего сорок девять, но создавалось впечатление, будто ее лицо грубо высекли из камня, а потом долго вымачивали под дождем и высушивали ветром, добиваясь полного слияния с окружающим ландшафтом. И никакой косметики! Как обычно, намек сына на то, что у него могут быть свои дела, не связанные с работой в их гостинице для кошек и собак, вызвал бурю негодования в закаленной в битвах и покрытой рубцами от многочисленных ран душе миссис Джеймс.

— Я обещал Рейчел, что вечером зайду в «Малефи». Она просила меня дать ей еще один урок игры в шахматы, причем непременно сегодня, потому что завтра они с Алексом едут в Лондон, на цветочную выставку в Челси.

— Ничего себе! — Обветренное лицо миссис Джеймс побагровело от возмущения и презрения. — Неужели эта фифа не может хотя бы один день в деревне занять себя сама?

— Она не фифа! — Невил слегка покраснел. — Просто она не похожа на тебя, мама… — Он поспешно добавил: — Она не такая умелая, как ты.

Миссис Джеймс подозрительно прищурилась:

— Мне пришлось стать умелой, потому что иначе я просто не выжила бы! Я из сил выбивалась, пока растила тебя. Надо было тебя кормить и обеспечивать нам с тобой крышу над головой!