И он смело подсел на нары к седому угрюмому человеку, протянувшему ему папиросы…

Ныне, когда ему за шестьдесят, а тюремный стаж давно перевалил за четверть века, о той жути, что охватила его в коридоре пересылки, вспоминается со снисходительным смешком над тем далеким щенком из брехливой стаи нищей послевоенной шпаны…

Правда, был щенок злым, умным и неприхотливым, да и с дрессировщиками повезло…

Три первых срока он провел в компании известных на всю страну воров, научивших его ремеслу и «понятиям», давших связи на воле, где не надо было приспосабливаться и юлить, экономя гроши и лебезя перед дешевками из всяких там отделов кадров, а делать свое воровское дело, не ведя счет женщинам, тряпкам и деньгам… А после — и крови.

Зона стала не просто привычной частью жизни; оттуда он черпал силу, уверенность, и, наконец, слепо ему подчиненных сообщников; зона дала ему звание вора в законе, кличку Крученый и тайную власть. А в стране, где сидел едва ли ни каждый пятый, где за лозунгами о праведности и необходимости ударного труда, скрывалось, повязанное круговой порукой, партийно-хозяйственное благочинное жулье, эта его власть была почитаема пусть не вслух, но — как несокрушимая и опасная данность… И с ней мирились. Пускай не все, но категория принципиальных фанатиков составляла, как он полагал, ничтожное меньшинство, ибо кто не воровал и не сидел, тот обязательно приворовывал и от нар не зарекался. А в тех местах, где были нары, он, Крученый, мог миловать и казнить, он был судьбой и роком, судьей и защитником. И любая общественная мораль была для него моралью рабов, а мораль вора почиталась, как внутренняя сущность сильного и отважного.

Жизнь земная, считал он, и есть ад, а в аду правит зло. И лепет о торжестве добра — никчемное успокоение для слабаков.