— Надо поговорить, — неожиданно услышал Кардинал чей-то голос и, открыв глаза, увидел подошедшего к нему Доктора.

— Ложись рядом, — ответил он.

Но Доктор продолжал стоять, пристально глядя на Кардинала. Оба молчали.

— Это всё к чему? — наконец спросил Доктор.

— Резолюция?

— Да.

— Время…

— Какое время?

— Всякое. Не в лесу живём. Не на острове.

— Жили же.

— Проехало.

— Значит, шапку ломать?

— Дурень!..

— Хитришь?

— Не приучен.

— В чём же дело?

Кардинал встал, потянулся, вынул из кармана трубку, закурил. Доктор терпеливо, но мрачно ждал. Кардинал сделал две затяжки, посмотрел на Доктора. Тот не выдержал.

— Ты объясни толком! — взревел он.

Кардинал оглянулся. Закат полыхал в запыленных оконцах дома, казавшихся теперь фиолетовыми. Как и вчера, лепетал внизу ручеёк. Весь горизонт был охвачен таким полымем, что казалось, вот-вот заревут сирены пожарных машин и съедутся все пожарные части города. Но уже вступала вечерняя прохлада, предвещая ещё одну неповторимую тихую майскую ночь. Как объяснишь этому тупому, сжигаемому неуёмной алчностью и привыкшему к паразитической жизни болвану, что жизнь может пройти мимо? Как объяснишь ему, что человеку дана только одна жизнь, но, пока она ещё длится, он ещё может стать человеком, и стать лучше, чем был вчера? Как объяснишь то, что ещё неясно тебе самому? Да, неясно, хотя уже не даёт спать по ночам и оборачивается болью в голове и горечью в сердце и заставляет горевать о жизни, растраченной на кражи и тюрьмы, пьянки и безрадостные воровские кутежи, о жизни, которую ты сам прокурил, как скверную, вонючую папиросу, после которой остаются только дым, горечь и смрад…

Но Доктор ждал ответа. И Кардинал тихо сказал:

— Эх, какой, брат, вечер выдался!.. Наболтались мы с тобой. Давай немного помолчим…