— Что вы можете добавить по этому делу? — сурово, с достоинством вопрошал я Григоряна, скромно сидящего передо мной на самом краешке стула. Выглядел он немного старше своих сорока лет и изо всех сил старался придать своему «лицу кавказской национальности» (милицейский канцеляризм девяностых годов) побольше наивности и смирения. Одет он был в потертый велюровый пиджак и столь же поношенные, но отутюженные зеленые брюки, как и положено человеку бедному, но честному и порядочному.

— Ничего не могу, товарищ следователь, — вздохнув, произнес Григорян. Говорил он с сильным акцентом, однако слова не коверкал. — Эх, если бы я знал. Я бы птицей… Нет, пулей… Нет, ракетой прилетел бы к вам.

— Подозреваете кого-нибудь? — строго спросил я.

— Э-э, — укоризненно протянул Григорян. Большинство фраз он начинал с этого «э-э». — Кто я такой, чтобы подозревать! Человек я маленький, и мнение мое тоже маленькое. Вот такое, — он пальцами показал, что его мнение — сантиметра на три, не больше.

— Пушинка, а не мнение, — согласился оперуполномоченный второго отдела областного угрозыска товарищ Норгулин, член КПСС и отличный семьянин.

— Точно, — кивнул Григорян. — Вот вы молодые, но уже большие люди. Можете подозревать. Ваше мнение много весит.

— Пуд, — кивнул Пашка.

— А то и больше.

— Ну, не больше центнера. Центнер — это уже у прокурора, — сказал Норгулин.

— Э-э, у прокурора и на тонну может потянуть, — хитро погрозил пальцем Григорян. — Можно закурить?

— Курите.

— А у вас не найдется?

— Для бедного и голодного армянина всегда найдется. — Пашка вытащил пачку «Стюардессы» и протянул Григоряну.