В камере отсутствовала «параша», но присутствовала клякса засохших человеческих экскрементов в углу, над которой жужжал целый рой мошек. Здесь не было нар, но была куча тряпья в углу, и над нею тоже кружили насекомые. Здесь было сумрачно, поскольку жиденький свет пробивался лишь сквозь зарешеченный вырез-квадратик в железной двери. Здесь было жарко, как в сауне, но это полбеды — Павел Лыков с детства нормально переносил жару. Беда в том, что в камере было ужасно, безумно душно.

Однако, наперекор духоте, запахам и боли от побоев, Павел мало-помалу пришел в себя. Действительность перестала казаться кошмарным сном, сердце стучало часто, но ровно, адреналин отхлынул, и к арестанту Лыкову вернулась способность совершать обдуманные поступки. Правда, ненадолго.

Скованными руками Павел дорвал рубашку, кое-как утер кровь, стер грязь с лица, пот, прислонился боком к теплому железу двери, встал так, чтобы дышать через зарешеченный квадрат, и так, чтоб при этом можно было отпугивать рваными лоскутами обрадованных появлением человека мошек. «Сегодня 19 августа, — вспомнил Павел. — Наша посудина отчаливает послезавтра. За двое с половиной суток инцидент должны разрешить. Ведь не оставят же меня здесь гнить, в самом деле?... В крайнем случае, наши задержат отплытие...»

Да, так уж случилось, что русский моряк Павел Лыков влип в историю аккурат 19 августа 1991 года, в тот судьбоносный день, когда в далекой Москве вновь стал актуальным лозунг: «Лес рубят — щепки летят».

Мелкая летающая сволочь становилась все назойливее, что вынуждало размахивать рваной рубашкой все активнее, потребляя все больше и больше кислорода, а его сквозь оконце с решеткой поступало в каменный мешок самый минимум. Некоторое время Паша держался, однако вскоре под черепной коробкой все затуманилось, и он понял, что еще немного, еще чуть-чуть, и кранты — сознание покинет тело, которое осядет безвольно на тошнотворный пол. И тогда, собравшись с силами, Павел забарабанил в дверь браслетами наручников. Он и кричать при этом пробовал, но из пересохшего горла вырвалось лишь жалкое подобие хрипа.