- Я по своей дороге пойду.

- У нас тоже можно писать.

- Это тебе кажется.

- Неужели ты не хочешь иногда помочь? Неужели ты теперь не хочешь ей помочь?

- Как? - глянул я на него. - Скажи.

- Это наша забота, а не ее. Ведь она тогда тебя чаем поила... - Он, как всегда, ехидно хихикнул. - Снизошла! К вашей персоне лично... А ты сидишь и от всего отказываешься! - Неожиданно застонал, вихрем снялось это хихиканье, уплыл издевательский, насмешливый тон: - Ее же, ее!.. Ах, как больно! Уеду, а помнить этот час буду!

- Они тебя отстранили?

Железновский взял меня за руку и повел к порогу, на улицу. Небо было темным. Как всегда, во все дни моей тут службы, на горе возвышался Романовский крест. Кто-то сегодня зажег на нем лампочку. И он освещался.

Железновский, оглядываясь, сказал почти шепотом:

- Я ударил, да! Но... Это - капля... Сейчас там они кричат, эти остальные ребята. - Опять оглянулся. - Какие все-таки ребята! Никто, понимаешь, ни-к-то, - он произнес это слово по буквам, - не раскололся. Я представляю таких, когда они служат! Нет, даже у нас народ дрянь по сравнению с пограничниками.

- Их пытают? И пытают ее? Это же несправедливо! Разве виноват начальник заставы, что ее муж сбежал? Разве...

- Да заткнись ты! "Разве, разве!"... Ты же летописец. Неужели не соображаешь? Что бы он сделал, приехав из Москвы? Он должен все раскрыть! Жертвы при таком госте нужны!.. Сними шапку!

- Зачем?

- Ну сними свою фураню, говорю тебе!

Я в недоумении снял фуражку.

- Нет уже головастика, понял, писака! Понял?! Понял, спрашиваю?!

Я постоял на месте, потом надел фуражку и пошагал к штабу отряда.

- А ты говоришь - к вам! - цедил я сквозь зубы. - Ты говоришь... И говоришь - любишь! Ты все говоришь!..