Прощай, мой зеленый огурчик!

ЛЕНА".

Кравцов глядел на меня с порога. Его бабье широкое лицо выражало любезность и одновременно тревогу. Он не спросил меня, что это я так внимательно читаю. Не спросил и тогда, когда я стал прятать записку в боковой карман.

- Я, пожалуй, пойду! - сказал я.

- Ага.

- Ну пока?

- Пока.

- Саша, спасибо тебе за все, - сказал я. - И за то... Ну с этим... И...

- Я бы тебе не советовал сейчас идти... Хотя... Не знаю, не знаю! Тоже - чего сидим? Чего? Еще и в штабе? Нашлись стратеги...

- Верно. Прощай.

- С Богом.

Я поглядел на него с недоумением. Мы тогда так и говорили.

...Я знал, где найду Железновского. Я пришел как раз вовремя. Он укладывал чемоданы.

- Видишь, уезжаю, - сказал Железновский спокойно и тихо.

- Вижу. Мне нужно дело Шугова, Игорь.

- А еще тебе ничего не нужно? Может, тебе дать данные о моем новом шефе?

Он отложил в сторону чемодан и неожиданно сказал:

- Впрочем, пока здесь - успеешь?

- Успею.

Железновский с дна чемодана вытащил толстую папку, взял из нее самую тонкую папку и подал мне.

- Только не понимаю, зачем тебе?

Я взял папку под мышку и стал доставать из бокового кармана записку.

- Возьми. Тут и о тебе.

Железновский, удивленно глядя на меня, взял записку, развернул, долго читал, потом сел на табуретку.

- Спасибо. Я Лену люблю. Ты проницательный парень. Давно усек, что к чему. - Он, наверное, не помнил, что говорил в пьянке о любви к ней.

- Да, я догадался давно, - схитрил, будто никогда у нас не было разговора о Лене. Еще тогда догадался. Пойти со мной и потанцевать - это одно, а пойти и быть любимой... - Я не сказал опять ему о палатке, о недавних его словах о Лене. Он - что? Он не помнит, что говорит?

- Ты думаешь, что она меня любит? Нет, нет! Эта каша у Шугова из-за нее. Только из-за нее! Она никого не может любить. Только играет.