Больше в участке никого не было. Обыск стола начальника дал еще две пачки табака, спички, автоматический пистолет и две пригоршни патронов. Оглядев вешалку, арестант добавил к своим трофеям шляпу, которая была ему велика и все время съезжала на глаза, и черный прорезиненный плащ - слишком длинный и слишком узкий.

Одевшись, он рискнул выйти на улицу.

Хотя дождь, уже три дня властвовавший над городом, сейчас на время перестал, главная улица Джинго была абсолютно пуста. Весь город свято соблюдал традицию обедать с пяти до шести.

Глубоко посаженные красные глаза беглеца - отсутствие ресниц, придавало им сходство со звериными - внимательно обшарили ближайшие кварталы: дюжина автомобилей, притулившихся у деревянных тротуаров, но ни одной лошади.

На первом же перекрестке он свернул за угол и еще через полквартала повернул в грязный переулок, идущий параллельно главной улице. Там, под навесом одной из конюшен, он обнаружил четырех лошадей. Их седла и уздечки висели тут же. Выбрав коренастую мускулистую чалую кобылу - в Монтане в распутицу выносливость важнее скорости, - он оседлал ее и повел в конец переулка, где забрался в седло и повернулся спиной к просыпающимся огням Джинго.

Проехав с милю, он вспомнил об оружии, при помощи которого взял верх над начальником полиции, и достал его из кармана - макет револьвера, вырезанный из куска мыла и оклеенный фольгой от сигаретной пачки. Он содрал фольгу, смял мыло в бесформенный комок и отшвырнул его в темноту.

Небо постепенно расчистилось, показались звезды. По ним он определил, что выбранная им дорога ведет на юг. Всю ночь он безжалостно гнал свою ленивую чалую, до тех пор, пока она совсем не выдохлась. Когда наступило утро, он решил устроить привал и, свернув подальше от опасной дороги в глубину ущелья, стреножил кобылу у зарослей одичалого хлопчатника. А сам вскарабкался на холм и устало растянулся на мокрой земле, уставившись красными звериными глазами на страну, сквозь которую ехал: холмы, холмы, холмы - черные, зеленые и серые. Грязь, молодая трава и подтаявший снег истинные хозяева этих земель. И закон их властного триединства нарушался лишь бурой лентой проселочной дороги, извивавшейся, где ей вздумается.