Папки, рядами стоявшие на письменном столе по обе стороны от часов, рассказывали другую, гораздо более сложную историю — про убийство Фионы Хелле. У этой истории было страшное начало и не было ничего, что хоть как-то намекало бы на окончание. Сотни свидетельских показаний, огромное количество различных экспертиз, полицейские рапорты, фотографии и все тактические соображения вели одновременно во всех направлениях, следовательно — никуда.

Ингвар не помнил другого такого дела, в котором он не располагал бы ни единой уликой.

Ему скоро должно было исполниться пятьдесят лет, двадцать восемь из них он работал в полиции. Он патрулировал улицы, задерживал жуликов и пьяных за рулем, скучал за письменным столом в отделении по борьбе с экономическими преступлениями и потом по чистой случайности попал в криминальную полицию. Казалось, это было несколько жизней назад. Конечно, он не помнил всех своих дел, да и невозможно было удержать их все в памяти. Убийств было слишком много, изнасилования стали слишком жестокими. Цифры со временем утрачивали всякий смысл. Но одно оставалось неизменно верным и неоспоримым: иногда все шло кувырком. С этим просто нужно было смириться, и Ингвар Стюбё старался не тратить времени на размышления о проигрышах.

Но в этот раз все было иначе.

Впервые он не видел жертву. В первый раз он вошел в дело не с самого начала, а попозже, будто раненый, который, хромая, догоняет далеко ушедший вперед отряд. И эти обстоятельства требовали от него больших усилий. Он понимал, насколько отстал, на общих встречах и при обсуждениях, когда вокруг нарастало коллективное раздражение, а ему приходилось помалкивать — он думал не так, как другие.

Они позволили похоронить себя в следах, которых на самом деле не было. Они аккуратно и тщательно пытались собрать пазл, который просто не мог быть собран, потому что на его составных частях было нарисовано безоблачно-синее небо, в то время как полицейские надеялись сложить из них темное ночное.