— Да, — повторил Берли без интереса. — Уезжают каждый вторник?

— Она же сама рассказывала в интервью, — подтвердил полицейский, — что она куда-то отправляет мужа с ребенком каждый вторник. Что она сама просматривает свою почту. Что это для нее дело чести...

— Похоже, что так, — задумчиво произнес Берли себе под нос и приподнял верхние письма в одной из коробок. — Хотя в одиночку со всем этим просто невозможно справиться. — Он еще раз оглядел труп женщины. — Sic transit gloria mundi, — сказал он, внимательно рассматривая провал ее рта. — Теперь-то ей нет особой пользы от ее известности.

— Мы тут подготовили кучу вырезок, они лежат... — начал полицейский.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся от него Берли.

Тишина будто сгустилась: не слышно было шагов на дороге, часы не тикали, компьютер был выключен, радио безмолвно смотрело на Берли с серванта у двери единственным красным глазом. На широкой каминной полке, раскинув крылья, стояло чучело канадского гуся — ноги выцвели, хвост лишился почти всех перьев. Ледяной день нарисовал чуть заметный прямоугольник на ковре у окна, выходившего на юго-восток. Кровь стучала в барабанных перепонках Зигмунда Берли. Стараясь избавиться от неприятного ощущения, — как будто он находится в мавзолее! — он потер указательным пальцем переносицу. Берли не мог определить, раздражен он или смущен. Женщина сидела в своем кресле, широко расставив ноги, с голой грудью и зияющей безъязыкостью. Казалось, что рана не просто лишила ее необходимого органа, но отняла все человеческое.

— Вы злитесь, если вас зовут слишком поздно, — произнес наконец полицейский, — поэтому мы оставили все, как было, хотя, как я уже сказал, мы почти закончили...

— Осмотр места происшествия так скоро не закончишь, — ответил на это Берли, — но все равно — спасибо. Это было умно с вашей стороны. Особенно в случае с этой женщиной. Газеты уже пронюхали?..