Лифт поднимался медленно-медленно, мучительно долго не открывались автоматические двери.

Лена уже приготовила ключи, вставила один из них в верхний замок, импортный "аблоу".

"Глеба нет".

Потому что, если кто-нибудь из них дома, "аблоу" поставлен на жучок.

Неповторимый запах родной квартиры. Одеколона "Арамис", которым муж освежает лицо после бритья, ее французской туалетной воды и едва-едва сигарет "Космос": других Глеб не курит. Но дом пуст, и от этих запахов становится еще грустней. Это запах одиночества...

Лена повесила свою дубленку на вешалку, сняла сапоги, положила вдруг ставшую мокрой и съежившейся шапку на столик в углу прихожей и поплелась в комнату. Когда она бывала одна, то включала все светильники: люстру с хрустальными висюльками, огромную фарфоровую настольную лампу на журнальном столике, бра у тахты. Полумрак, нравившийся Лене, если в квартире находился муж, сегодня угнетал ее.

И все же этот праздник света, выявлявший всю прелесть хорошего дерева мебели, глубину тонов ковров на стенах и полу, тонкость расцветки и узора обоев, не вносил в душу покоя.

Лена пошла в спальню, зажгла плафон на потолке, ночники у изголовья широкой кровати, застеленной диковинным покрывалом с золотистыми драконами, и, бросив равнодушный взгляд на это уютное гнездышко, стала переодеваться в домашнее.

И, уже облачившись в длинный, ладно облегающий ее тело халат, посмотрела на свое отражение в зеркалах трельяжа, показывающих ее с трех сторон.

Себе она не понравилась.

"В самом деле толстею", - вздохнула Лена.

Особенно тоскливо было идти на кухню. Неведомо откуда (с детских лет?) в ней жило ощущение, что кухня в семье - самый заветный уголок, определяющий человеческие отношения. А скорее - выявляющий. Какие там происходят разговоры, как ведет себя Глеб на кухне - это для Лены барометр того, что происходит между ними.