Он вернулся домой, в тот город, который покинул почти двадцать пять лет назад. Он никогда не любил его, нет, он даже его ненавидел. И, все же, он когда-то провел здесь почти шесть лет, время, которое он позже обозначал как «самую тяжелую, пусть даже и самую солидную школу» его жизни, время, в которое он загнал себя, и которое гнало его.

Было очень холодно. Изо рта людей вырывались маленькие облачка пара. Воротники пальто прохожих были высоко подняты, руки глубоко засунуты в карманы. Дождь, часами ливший из темных туч, перемежался со снегом. Сильный ветер несся по улицам, заставляя людей идти быстрее обычного. Было ли дело в погоде или только в фигурах, стоявших перед приютом для бездомных в длинной очереди, переминаясь с ноги на ногу? Ему тоже приходилось стоять в таких очередях. Он почувствовал ненависть, ненависть к людям, отворачивающих взгляд, как только он натолкнулся на эти изможденные фигуры. Он чувствовал, что буржуазное общество одновременно отталкивало и привлекало его. Но чем больше он смывал презрение, тем сильнее становилось у него стремление стать частью этого самого общества.

Последствиям этого предстояло сказываться еще долгие годы. Он защищал этот порядок, который он в то же время отвергал. И так, когда он, отвергнутый, встал на сторону отвергающих, он попытался устранить внешне видимое перенесенное унижение. Он хотел бросить миру свои упреки, чтобы объяснить несовершенством мира собственную судьбу.

Тогда, когда он стоял в длинном ряду перед приютом, чтобы получить тарелку супа, среди собравшегося сброда мегаполиса, тогда он был еще очень далек от этого. Это было в ноябре 1909 года. Все же, до 24 мая 1913 года, когда он по-вернулся к этому городу спиной, он должен был получить для себя то, что поз-же один из его биографов назвал «гранитным фундаментом», не догадываясь, насколько на самом деле правильным было это определение.