- В дождь, говорят, уезжать хорошо.

- Это смотря куда, - хмуро отвечал шофер-русак.

- Домой, - сказал отец.

Алексей и шофер промолчали.

Всего в Союз отправлялось двенадцать семей. Провожать их пришла чуть ли не вся русская община. Плакали, обнимались, забыв про раздоры и неприязнь, понимая, что, скорее всего, больше никогда не увидятся. В этот час даже те, кто ненавидел и боялся тогдашних властителей России, завидовали отъезжающим, которые уже через сутки ступят на родную землю. К Захаржевским пробились запыхавшийся Богданович с Марией Николаевной.

- Вот, а я уж боялся, что опоздаю. Эдуард, Алеша, прощайте, не поминайте лихом, поцелуйте за меня русскую землю...

- Прощай, Владимир, - грустно сказал отец. - Все же такой кусок жизни рядом прожили... Старики обнялись.

- А Наташа? - тихо спросил Алексей, обнимаясь с Марией Николаевной.

Та промолчала, а Богданович почему-то смутился и ответил скороговоркой:

- Приболела что-то... Впрочем, тоже просила пожелать всего наилучшего.

- Не понимает она... - начала Мария Николаевна, но замолчала и только перекрестила Алексея. - С Богом, милый!

Алексей отвернулся.

Дали гудок. Пассажиры заспешили на посадку. В спальном, который через несколько часов подцепят к пекинскому экспрессу, ехали почти одни русские. Китайцы набились в другие вагоны, которые границу не пересекут. На столиках в купе появилась водка-ханжа, колбаса, помидорчики.

- Ну что, вздрогнем, братцы, за Россию! - разлив водку по стаканам, прогудел Титаренко, работавший когда-то в мастерской Захаржевского и на правах старого знакомого ввалившийся в их купе. - Дай Бог, чтоб не последняя!..

- Предпоследняя, - буркнул Алексей, которому сделалось очень-очень грустно. Осушив стакан, он поднялся, вышел в коридор и закурил, глядя в окно.

Мелькали поля, деревеньки, маньчжурское редколесье, сопки. Алексей курил, барабанил тонкими пальцами по стеклу, по которому поперечными полосами бежали капли.