Двое младших чинов смотрят в окно, а командир поднимает книжку наугад, и, видно, ему попадается какая-то дурь, потому что он ее бросает вновь на пол, потом опять садится в пустое кресло. Я тем временем нахожу еще одно замечательное слово — «обындевелый». Меня, должно быть, повезут сейчас к озерам. Туда они проторили уже дорожку. Или подальше, к дачам. Там сейчас ни души. Лес, тишина, домики. Буду лежать обындевелый и спокойный. Лишь бы горло не резали, как Леве. Бригадир поднимается, совершает путешествие по квартире, возвращается. Это мужик моего возраста. В свитерке, в джинсах. Мужик как мужик, лицо не спитое. Свежее лицо. Он смотрит на меня с сожалением и грустью.

— Пойдем.

Я встаю, словарь ставлю на полку и выхожу в коридор. Решаю надеть куртку, но командир останавливает меня: «Не надо». Тогда я выхожу на лестничную клетку — и все остальные тоже, — запираю дверь и только в лифте обнаруживаю, что я в тапочках. Хочу вернуться, но этого мне не позволяют.

А везут меня по цивильной дороге, в сторону Питера, везут недалеко, как и предполагалось. Потом ведут под насыпь.

— Послушай меня внимательно. Не бегай и не вырывайся. Я вывез тебя на свежий воздух, поскольку здесь думать легче, а потом мы с тобой вернемся. В чем беда нынешняя? Вот эти, в пальтищах и с телефонами в руках, имеют словарный запас такой: нал, безнал, ствол. А где же других-то взять? Еще они шпарят передовицами из правительственных газет. Ничего не изменилось. Была майна-вира, теперь — нал-безнал. Алябьева безумного, когда он вещь чужую похитил, они сначала в городе упустили, потом позволили к тебе уехать. Когда вы вышли из дома вдвоем — растерялись, а затем он у них под пыткой умер. Алкоголик проклятый. А горло резали — это тебе для острастки.

— А мне ты что отрежешь?

— Ты слушай и не перебивай. А чтобы тебе легче было меня не перебивать, прогуляйся вот в этом направлении, недалеко.