Разве что вычислишь сугубо академически. Ты и сейчас раздумываешь, как бы ее одолеть, и уверен, что одолеешь. Если есть один шанс на миллион, что от смерти можно уйти, она покажется тебе тягчайшим оскорблением. - Она улыбнулась застенчиво и продолжила: - Полковник Рейн много рассказывал о тебе. В частности, такое. Когда положение безвыходно, когда нет уже ни малейшей надежды, люди смиряются с неизбежностью. Все люди, только не ты. И не из идейных соображений, а просто потому, что не знаешь, как принято сдаваться. Он сказал, ты единственный в мире человек, которого он всерьез испугался бы. По его мнению, даже сидя на электрическом стуле, ты - в момент, когда палач включает ток, - продолжал бы искать выход из положения. - Она бессознательно вертела пальцами мою пуговицу - и чуть не отвертела, но я помалкивал. Если пятно на горизонте, подмеченное мною, окажется облаком - что ж, пуговицей больше, пуговицей меньше. Ни моя рубашка, ни грядущая ночь от этого не переменятся. Она между тем подняла голову и улыбнулась, как бы торопясь смягчить свои последующие слова: - По-моему, ты человек предельно самоуверенный. Но, кажется, грядет такая ситуация, когда на твоей самоуверенности далеко не уедешь.

- Запомни эти слова! - заметил я гнусным голосом. - Ты опустила фразу: "Запомни эти слова".

Улыбка ее померкла, и тут как раз поднялась крышка люка. Темнокожий выходец с Фиджи принес суп, некое подобие жаркого и кофе. Он появился безмолвно и также безмолвно исчез.

Я посмотрел на Мэри:

- Зловещий симптом, верно?

- Что ты имеешь в виду? - холодно спросила она.

- Да вот, наш дружок с Фиджи: утром - сияет, рот до ушей; вечером постная физиономия хирурга, который сообщает пациенту, что скальпель оплошал.

- Ну и что?

- Так уж в мире принято, - терпеливо втолковывал я ей, - когда приговоренным к смерти подают пищу в последний раз, песни и пляски отменяются.