Слава богу, все лучшие места в Дамаске собраны тесно, и вот уже темные задворки посольства с рядами машин под навесом и без, и сыроватый ветер, гасящий пронзительный петрунин голос:

--Знаешь, ч... чем человек отличается от пч... пчелы?

--Кончай со своей пчелой. Надоел. Скажи лучше, чем не отличается.

--А ты разве сам не просекаешь? Вроде неглупый парень...

--Тем, что тоже живет в ульях?

--Ты умница. И тоже любит нектар! Ха-ха!..

Что-то будто толкнуло Андрея, он поднял глаза и угадал в темном небе глыбу горы Касьюн, в этом месте меньше усеянную огнями, чем где-нибудь напротив Абу Румани. И нужно было конечно еще раз попытаться разгадать неясное беспокойство, немое послание, звездный язык, но сил уже не было, и он только сказал Суслопарову на всякий случай:

--Ты там... поосторожней.

Но этот пижон не понимал неслышного голоса судьбы, проговаривающегося шелестом ветра и кружением облаков, и в ответ на дружеский совет продолжал гаерствовать:

--Ты что, Андрюш, забыл, как пишет центральная партийная печать? "Мы не боимся разоблачений. Мы такие, как есть, и гордимся этим!"...

--Ну всё-таки. Постарайся там... без эксцессов.

-Конечно, конечно, друг мой... не волнуйся, я и сам понимаю. Будет очень неприятно, если после нашего милого вечера... Это ведь такая же будет гадость, как испортить воздух в сауне.

Андрей вздрогнул. В сауне? Ах да, просто очередная петрунина шутка.

Но вот Суслопаров пошел к воротам, растворяясь в ночных бликах, а Андрей залез обратно в теплое автонутро к интимным огням (жалко, не зеленые, а то было бы похоже на кабину самолета). Часы показывали девять, в это время он всегда слушал "Радио Монте-Карло", уже почти выработался условный рефлекс. Да и в самом деле интересно, что там случилось в остальном мире, пока они с Петруней заседали в бане и в "Пингвине", время сейчас богатое.