И только когда запахло инвестициями из Германии, спор по поводу завещания был наконец урегулирован. Некий мюнхенский доктор, выйдя на пенсию, пожелал купить дом и участок. Спустя два дня восемь наследников собрались в доме старшего и, недолго думая, пришли к единогласному решению: предложение немца принять, но не соглашаться на продажу до тех пор, пока тот не удвоит цену. Это составит сумму, которая ровно в четыре раза превысит ту, что смог бы (или захотел бы) заплатить любой из местных жителей.

Неделю спустя после совершения сделки дом был взят в леса; вековые, вручную вырезанные кровельные плиты были сброшены наземь, и их жалкие осколки валялись во дворе. Искусство кладки черепицы подобного рода умерло вместе с мастерами, вырезавшими эти плиты в незапамятные времена, так что их пришлось поменять на готовые бетонные прямоугольники, по форме отдаленно напоминавшие старинные терракотовые кровельные плиты. Поскольку доктор, проявив благоразумие, назначил старшего наследника, Эджидио Бускетти, прорабом, дело сразу пошло как по маслу: в провинции Беллуно привыкли работать на совесть. К апрелю особняк был практически отреставрирован, и с приближением первых теплых дней его новый владелец, руководивший процессом из Мюнхена, человек, большая часть жизни которого прошла в освещенных ярким искусственным светом операционных, начал подумывать о том, чтобы разбить около дома садик (мечту о собственном саде он лелеял годами).

В деревне память долгая, и некоторые из местных старожилов помнили, что когда-то, давным-давно, вдоль ореховой аллеи позади особняка был разбит прекрасный сад. Поэтому Эджидио Бускетти решил именно там начать распашку почвы, которую, к слову сказать, никто не обрабатывал на протяжении всей его жизни. Он решил, что трактору придется пройти по участку два раза: первый – чтобы срезать буйные, густо разросшиеся сорняки, второй – чтобы распахать сам грунт.