Шеф опять позвонил мне с утра сам, так и не дождавшись моего звонка. Он явно был недоволен моей необязательностью и разговаривал прохладно. Я же пока не стал докладывать о ночном нападении, тем более его интересовала только его благоверная.

Мне пришлось вновь разочаровать его, спросив, куда это вчера его дражайшая половина ездила так поздно.

Он поинтересовался, неужели я до такого времени веду по ночам наблюдения, и пояснил, что она ездила к матери, а он торопил её обратно.

С машиной оказалось ещё проще, она стояла у соседа в гараже, поскольку на ней не было импортной сигнализации, как на других автомобилях шефа. Сегодня сигнализацию как раз должны поставить, так что Нина ездила к маме на «Ауди».

Я даже разозлился, что все разъяснилось так просто и складно, и, не слишком тепло попрощавшись с шефом, отправился к столу производить инвентаризацию.

Усевшись перед настольным зеркальцем, я стал уныло разглядывать свою физиономию. Особо крупных повреждений не обнаружил. Так, пара ссадин на щеке, здоровенная шишка, содранная кожа на затылке да ещё странный след на подбородке: три полоски на вздувшейся шишке.

Я задумчиво вглядывался в эти царапины, в эти полоски-ссадины, и вдруг мой взгляд случайно скользнул по столу. Там лежала фотография, поверх которой я вчера оставил увеличительное стекло. Оно попало как раз на руку невидимого спутника Нины, и я чуть не охнул. На пальце у него красовалось не широкое кольцо, а витой перстень в виде трех извивающихся змеек.

И мне пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль, будто след на моем подбородке оставил именно этот перстень.