Каждое утро в накинутой на плечи на манер бурки шинели, лейтенант величественно являл себя народу, не глядя, сбрасывал с плеч шинель на услужливые руки и рявкал: "Здорово, орлы!" Шеренга орлов из его собственного подразделения нестройно отвечала, величая лейтенанта полковником, и сонно поворачивалась, уже нагибаясь, чтобы подставить лоснящиеся зады. Все пять-шесть орлов получали несильный пинок командирского сапога, и на этом ритуал субординационного приветствия заканчивался. Все ещё почесываясь от ночных пролежней и привычно не замечая барской причуды, рядовые шли кипятить чайник и осторожно намекали такому же молодому, как и сами, командиру, что неплохо, мол, сбегать в сельпо на предмет опохмелиться.

И я вновь рассмеялся, вспомнив, как забавляла меня тогда эта сцена и как охотно позировали все, когда я решил однажды запечатлеть утреннее действо на пленку, и только летеха попросил меня не фотографировать лицо. Неужто и здесь, у Курагина, через время и годы, естественным образом трансформировавшись, требуются подобные чудачества? Если иметь в виду пограничный катер, то ничего исключать нельзя.

Выстроившиеся зелено-серые зады рядовых медленно растаяли в памяти, и вместо них возникли передо мной ряды колышков на причале, к одному из которых я и привязал лодку. Взяв рыбу и сумку, по извилистой, покрытой гравием дороге я стал подниматься к вершине холма.

Уже здесь чувствовались руки садовников. Трава была ровно подстрижена, дикая поросль безжалостно выпалывалась, дерева стояли там, где эстетика и хозяйская воля позволяли им находиться. Проходя мимо большого сарая недалеко от пристани, я услышал голоса внутри, но так никого и не увидел.

Охрана если и была, то научилась надежно прятаться.

Когда я поднялся наконец на прибрежный холм, передо мной возник большой скрытый со стороны воды парк, в самом центре которого располагался огромный краснокирпичный трехэтажный дом.

Зеленая черепичная крыша, трубы, в сей момент не дымящие, ажурное черное литье решеток на окнах, гигантские дубовые двери - от всего этого пахнуло древним ароматом беспомощной роскоши. Именно ароматом, потому что ни в доме, ни в окружающих его аллеях, дальних строениях (конюшни? гаражи?) - во всем комплексе усадьбы не чувствовалось обычной в наше время прямой и крикливой безвкусицы, а только страстное желание через внешнее суметь возвысить и себя.