Барменша, которая на самом деле была просто толстой немолодой буфетчицей, косилась на них с сочувственным интересом.

— Эк жизнь баб плющит да корчит, — вздыхала она, — вот ведь видно, что порядочные женщины, даже интеллигентные. Не бомжихи, не алкоголички, тем-то лучше даже. И сколько еще маяться на земле бабам?

Вытерев залитый пивом шумной подростковой компанией столик, она решительно достала из личного тайника «сэкономленную» бутылочку дешевого коньяка и присовокупила к ней тарелку печенья.

— Это вам, дамы. За счёт заведения, — неуклюже изобразила она на лице любезную улыбку.

Вместо того чтобы обрадовать бедняжек — только напугала! Непривычные к вниманию, они испуганно на нее вытаращились.

— Счас я вам ещё кофейку принесу, — неловко ретировалась барменша.

Но тут черноглазая толстуха в сером бесформенном свитере вдруг улыбнулась светло, как будто пробился солнечный лучик, и придержала ее за руку:

— Спасибо, Любаша! — Имя толстуха явно прочитала на карточке на груди барменши.

И неловкости как не бывало.

— И музычку вам сейчас поспокойнее поставлю, — отправляясь на своё место за стойкой, барменша Любаша совсем расчувствовалась.

«Училки несчастные», — решила она.

* * *

— Ну что, девоньки? Выходит, всем нам за сорок и все мы нынче на помойке? — Тома первой прикончила хорошим глотком свой кофе и покосилась на барменшу. Не забыла ли та обещание принести еще? Увы, та… забыла.

— Да, девушки, сирые мы и убогие, — облизывая губы, подтвердила зеленоглазая Серафима. — И хоть до весны два месяца, но хочется повеситься!

И улыбнулась так, что у других невольно защемило в груди: а ведь как хороша, бедняжка. И мила, и ухожена. И с большим вкусом одета. Если бы не бледность и худоба до прозрачности. И не свинцовые тени под изумрудными глазами, и не выражение лютой тоски в этих глазах. Так смотрит смертельно загнанная лошадь.