— Привет, привет и доброе утро, очень даже доброе, — выкрикнул я свои приветствия, сияя белозубой улыбкой в спину Хейзл. — Все великолепно, крошка, не так ли?

Она дробно выстукивала что-то на клавиатуре компьютера, и каждый ее удар превращался в символ на бледнолицем экране дисплея. Меня так и подмывало шутливо хлопнуть ее по аккуратной попке, примостившейся на краешке кожаной табуретки на четырех колесиках.

— Что великолепно?

— Да все!

Она крутанулась вместе с сиденьем, уперла кулачки в круглые бедра и смерила меня внимательным взглядом:

— Я было подумала, что жизнерадостный ублюдок, чуть не оглушивший меня своим дурацким приветствием, это один мой знакомый по имени Шелл Скотт. Но, по-моему, я ошиблась. Это явно не он.

— Он, дорогая! Собственной персоной!

— Никак невозможно. Он сейчас дома, спит. — Она подъехала ко мне на своем табурете. — Тот тип рычит, когда проснется, высовывает и засовывает обложенный язык и долго шлепает своими толстыми губами, страдая от вполне заслуженных последствий бурно проведенной ночи с непотребными девками и безмерными излияниями…

— Что эта женщина…

— …тщетно пытаясь встать, чтобы тут же снова свалиться в постель…

— О какой попойке поет моя птичка?

— …и проваляется в ней до обеда, или ужина, или следующего утра. То есть до того времени, пока не пройдет его спячка с лапососанием. — Хейзл окинула меня насмешливым взглядом. — Ты и впрямь похож на пробудившегося от зимней спячки белого медведя. С твоим жестким полуторасантиметровым подшерстком, лохматыми белыми бровями, зверски-свирепым лицом, обожженным полуденным солнцем… Правда, ты отдаленно напоминаешь мне долго отсутствовавшего хозяина заведения вроде бы под названием «Шелдон Скотт, какие-то там расследования». Однако никак не можешь быть им в… — она взглянула на крошечные блестящие часики на хрупком запястье, — …восемь пятьдесят восемь утра.