-- Я могу вам рассказать очень немного, сэр, -- отвечала она. -- Он расследовал какое-то дело в Розерхайте, в переулках у реки, и, вероятно, там заразился. В среду пополудни он слег и с тех пор не встает. За все эти три дня ничего не ел и не пил.

-- Боже мой! Почему же вы не позвали врача? -- Он не велел, сэр. Вы знаете, какой он властный. Я не осмелилась ослушаться его. Но вы сразу увидите, ему надолго осталось жить.

Действительно, на Холмса было страшно смотреть. В тусклом свете туманного ноябрьского дня его спальня Казалась достаточно мрачной, но особенно пронзил мне сердце вид его худого, изможденного лица на фоне подушек. Глаза его лихорадочно блестели, на щеках играл болезненный румянец, губы покрылись темными корками. Тонкие руки судорожно двигались по одеялу, голос был хриплым и ломающимся. Когда я вошел в комнату, он лежал неподвижно, однако что-то мелькнуло в его глазах -- он, несомненно, узнал меня.

-- Ну, Уотсон, как видно, наступили плохие времена, -сказал он слабым голосом, но все же в своей прежней шутливой манере.

-- Дорогой друг! -- воскликнул я, приближаясь к нему.

-- Стойте! Не подходите! -- крикнул он тем резким и повелительным тоном, какой появляется у него только в самые напряженные минуты. -- Если вы приблизитесь ко мне, я велю вам тотчас уйти отсюда.

-- Но почему же?

-- Потому что я так хочу. Разве этого недостаточно? -- Да, миссис Хадсон была права, властности в нем де убавилось. Но вид у него был поистине жалкий.

-- Ведь я хотел только помочь, -- сказал я.

-- Правильно. Хотите помочь, так делайте, что вам велят.

-- Хорошо, Холмс.

Он несколько смягчился.

-- Вы не сердитесь? -- спросил он, задыхаясь.

Бедняга! Как я мог сердиться на него, когда он был в таком состоянии!

-- Это ради вас самих, -- сказал он хрипло.