В этот вечер в Риджент-парке, где теплый ветер гнал по мостовой кучи осенних листьев, а воздух, чистый как зубная паста, омывал её отравленные наркотиком вены, мир казался ей таким прекрасным, что хотелось плакать.
А на другой день утром она дрожала в очереди на автобус и дождь с угольной пылью проникал меж ног, обтянутых мини-юбкой, усталые унылые люди ждали вместе с нею, а позади, как задник театральной сцены, высились разрушающиеся дома Кенсингтона. Головная боль буквально раскалывала её мозг, рот, казалось, был набит песком и возникало чувство, что под ногтями у неё скопилась грязь.
Вот такой, я думаю, была Вероника Лом. Она редко носила лифчик и мы с нею встречались, когда нас охватывало чувство, что мы должны добраться до сути вещей. Нам обоим нужно было к чему-то прильнуть в длинные темные зимние вечера. Мне - потому что я был бесцеремонно брошен маленькой блондинкой на девять лет моложе меня. Ей - потому что слишком много ночей, проведенных со случайными людьми, начинало разъедать кожу как напалм. Но она была хороша, у неё были прекрасные торчащие груди и широкие белые бедра, в которых можно было утонуть, забыв про все на свете. Одежды на ней всегда было минимальное количество, за что я был весьма ей благодарен, когда с непереносимой медлительностью сражался с пуговицами её блузки.
Она также включалась, настраивалась и вообще была весьма расторопна по этой части (не важно, о чем идет речь) и была очень близка к тому, чтобы впасть в отчаяние, когда я её встретил. А кроме того, Рикки Килмари был также хорош, как триппер. Я даже думаю, что он начал немного о ней беспокоиться, так как выглядел очень добродушным и любящим, когда я вырвал Веронику из его бессердечных лап.