– А вы уволите Фикуса?

– Я ему уже сказал, что уволю всех учителей, только пусть слезет с крыши!

– Может, он не расслышал? Вы говорите погромче, даже я слышу вас с трудом.

Медленно повернувшись, директор уставился на стоявшую позади него женщину. Вероятно, он ожидал увидеть кого-то «при исполнении», в форме, поэтому, рассмотрев Еву, немного растерялся.

…это случилось, когда сентябрь уже повесил сушиться выстиранные медлительными дождями летние рассветы и сумерки…

– Что? – Она округлила глаза. – Я спрашиваю, понял ли вас этот Костя, а если понял, то почему он еще бегает по крыше?

– Он… Фикуса нет в школе, за ним поехали. – Директор заговорил нормальным голосом, и голос этот оказался приятным – низкий тембр, тщательно проговариваемые окончания. – Он требует, чтобы я при всех объявил Фикусу об увольнении. Вы из Службы спасения? Брезент привезли?

– Какой класс? – Ева обошла директора, прикидывая высоту здания. Четыре этажа.

– Одиннадцатый.

– Случайно не «А»?

– «А». Вы не из службы? Вы – родительница?

– Я тут подумала на досуге. Получается немного смешно, потому что мы все и родители и дети одновременно. А что вы думаете по этому поводу? Устраивает ли вас концепция Берна, который все свои психологические изыски основывал именно на сочетании родителя и ребенка в каждом индивидууме?

Директор пошатнулся и закрыл глаза. Поэтому Ева решила не продолжать беседу, а просто попросила подержать ее сумку. Попросила три раза, и только тогда директор, опять пошатнувшись, протянул руки и прижал к себе ее сумку. Ева подошла к зданию настолько близко, чтобы хорошо видеть мальчика на крыше. Он заметил ее, и некоторое время они рассматривали друг друга, и за эти секунды вдруг наступила полная тишина. Замерли ученики, остановились на бегу учителя, санитары бросили мат на землю, у входа в школьный двор двое полицейских сдерживали толпу зевак, и толпа эта тоже затихла.