Не скрою, за это время я не раз задавал себе вопрос: какую сделку предложил бы мне Элмо, будь я ему не родственник, а чужой человек. Страшно подумать.

Итак, возвращаясь к тому ноябрьскому дню, поясняю. Я, высунув язык, намывал пол около секции мужской парфюмерии, когда деньги начали кричать. Деньги — как я уже упомянул — в виде новенького, без царапинки, сверкающего серебристого «корвета».

На улице перед аптекой в этот момент очутилось пять человек. Два старичка-одуванчика сидели на лавочке перед зданием окружного суда на противоположной стороне и глазели на прохожих. Молодая мамаша, таща за руку малыша лет шести, прямой наводкой направлялась к Крейтонскому окружному федеральному банку — это рядом с судом. И ещё Лерой Патнам, владелец галантереи, — соседний с аптекой дом. Он выходил из дверей банка, на ходу втискивая пачку купюр в бумажник.

Все эти люди были чем-то заняты, но при виде «корвета» застыли как вкопанные в нелепых позах и уставились на него с открытыми ртами.

Даже шестилетний малыш.

Внутри аптеки рядом со мной находились ещё четверо: мой братец, Мельба Холи — наша с Элмо общая секретарша, и двое посетителей. Одну посетительницу я узнал, — это была Сестра Толлман, жена Брата Толлмана, священника из церкви Святой Библии, расположенной в пяти милях от города. Другой посетитель — худой, долговязый парень в мешковатом рабочем комбинезоне — казался мне смутно знакомым.

Верьте или нет, но при появлении шикарной машины каждый из них стремглав ринулся к витрине аптеки, где они сбились в плотную стайку, сверля взглядами сверкающую на солнце машину.

Кто-то присвистнул — должно быть, Мельба.

Хотелось бы мне сказать, что сам-то я не в пример любопытным согражданам, к стеклу не ринулся. Но врать не буду. Впрочем, я и так был недалеко от окна, поэтому бежать мне не пришлось. Всего-то и потребовалась пара шагов, чтобы обеспечить себе хороший обзор.