— Двести долларов за стакан молока и пару пирожков в одиннадцать часов дня! — возмутился я.

— Это особая школа, — попытался успокоить меня Грин.

— Должно быть, частная, о которой она вечно ныла.

— Совершенно верно.

— Что плохого в обычной школе?

Вновь Майрон Грин улыбнулся.

— У твоего сына Ай-Кью

— Вторая причина куда важнее первой.

— Наверное, ты прав.

— Я слышал, она собирается замуж.

— Сейчас нет. Не раньше мая. Когда закончится учебный год.

— Если я должен платить на две сотни больше, получается тысяча в месяц, так?

— Так.

— Тогда мне нужны деньги.

Майрон Грин кивнул и провел рукой по каштановым волосам, чуть более длинным, чем должно иметь преуспевающему адвокату.

— Расскажи мне о щите.

Майрон Грин сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил конверт.

— Я продиктовал это вчера, после того, как не смог дозвониться до тебя. — Он положил конверт на раковину. — Я не знал, дома ли ты. Если бы я тебя не застал, то подсунул бы конверт под дверь.

— Так почему бы тебе не рассказать о щите, раз уж я здесь?

Он взглянул на часы — золотой хронометр, показывающий не только нью-йоркское время, но, должно быть, и шанхайское.

— Я вообще-то тороплюсь.

— Я тоже.

Майрон Грин пренебрежительно дернул щекой. Куда, по его мнению, мог торопиться человек, играющий в карты посредине дня?

— Коротко, — попросил я.

— Хорошо, — смирился он. — Коротко. Но тут все написано. — Он взял конверт с раковины и протянул его мне.

— Я прочту, когда закончится игра, — пообещал я.

— Если сможешь выкроить несколько свободных минут, — саркастические реплики Грину не удавались.

— Коротко, — повторил я.

— Ладно. Два дня назад, то есть в четверг, так?

— В четверг, — подтвердил я.

— В четверг в музее Култера в Вашингтоне открылась двухмесячная выставка произведений африканского искусства.