Мямлить не надо. Надо сделать последнее усилие над собой и постараться спокойно делать то, что могу. «Дальше фронта» не пошлют. Единственно, что боюсь, что не оправдаю надежд и расчетов на меня Горбачева. И не знаю, чего он хочет от меня...

Завтра надо разбирать монатки, накопившиеся за 20 лет.

22 февраля 86 г.

Не писал эти две недели. Но за это время произошел переход из царства относительной свободы в царстве абсолютной необходимости. Каждый день, в том числе

в субботу, огромный поток информации. И если там, в Отделе, можно было многое пробегать - политических последствий от этого не могло быть, разве неприятности с Б.Н., то тут ты обязан замечать все и что-то недоглядел - может обернуться не только «разговором» с Генсеком.

Угнетает даже не это. А неопределенность прав и обязанностей, вплоть до того, что не знаешь, с чем идти к нему, а что - в общую папку.

Разговора, «объяснения» - так и не состоялось. Сразу я был запущен в дело: беседа с Кеннеди... (и фото в газете, по которому все меня знающие начали «вычислять», что со мной).

После первого ПБ (а я теперь на каждом должен быть) он собрал некоторых: Яковлев, Лукьянов, Медведев, Болдин, Смирнов и я. Делился своей реакцией на четырехчасовое обсуждение проекта его политического доклада съезду (документ равный XX съезду вместе взятому, - по энергии и мастерству, в нем заложенным). Тут же сказал, что поедем в Завидово на недельку отключимся и доведем. Но вечером - для меня был Кеннеди, в ночь - обработать запись беседы, где М.С. опять показал свою манеру убеждать, отстаивать, доказывать...

А на другой день призвал меня на свое рандэву с Чебриковым и Шеварнадзе и сказал: «Я хотел тебя на доклад определить. А теперь вот придется тебе вот этим заняться - сейчас узнаешь»... Речь пошла об интервью для ТУ, чтоб в форме ответов советским зрителям сообщить Западу некоторые наши ответы и «подвижки» по ракетным делам.