- Ты себя убиваешь, Кит.- Он пожал плечами.- Я даже не знаю, какие из них появились по моей вине.

Он стал указывать.

- Ты делаешь успехи,- сказал я излишне резко. Он раза три вздохнул, ему становилось все более

не по себе, и я увидел, как он потянулся к нижней пуговице.

- Малыш,- я старался не выдать голосом отчаяния,- отчего это с тобой? - И перестал сдерживаться. Ничто не внушает большего отчаяния, чем безжизненный голос.

Он пожал плечами, увидел, что не этого я жду, и на мгновение в зеленых глазах вспыхнул гнев; я и не этого ждал. И он сказал:

- Знаешь… Ты касаешься человека - мягко, нежно, может быть, даже с любовью. Ну и, мне кажется, какое-то количество информации начинает подниматься в мозг, а там нечто интерпретирует ее как удовольствие. Может быть, это нечто здесь, в моей голове, интерпретирует такую информацию совершенно неверно…

Я покачал головой: - Ты Певец. Конечно, от Певцов ждут всяких странностей, но…

Теперь головой покачал он, уже не сдерживая гнева. И я увидел, как изо всех этих язв, искажавших болью то, что было его лицом, движется что-то, требующее выражения,- и исчезает, так и не став словом. Он снова взглянул на раны, охватившие его худое тело.

- Застегнись доверху, мальчик. Я жалею о том, что сказал.

На середине отворотов его руки задержались.

- Ты действительно думаешь, что я тебя втравил?

- Застегнись доверху.

Он застегнулся, помедилил и сказал: - Знаешь, уже полночь. Эдна только что дала мне Слово.

- И какое оно?

- "Агат". Я кивнул.

Он кончил застегивать воротник.- О чем ты задумался?

- О коровах.

- Коровах? - переспросил Кит.- Они-то при чем7

- Ты бывал на молочной ферме? Он покачал головой.

- Чтобы взять максимум молока, у коров практически приостанавливают жизнь. Питание вводят внутривенно из большого бака по системе подающих и отводных труб, они разветвляются на все более мелкие трубки, достигая каждого из этих высокоудойных полутрупов.