Когда в 1932 году был похищен ребенок Линдберга, Мэгги было восемь лет, и она мнит себя крупнейшим мировым экспертом не только в этом вопросе, но и в деле об исчезновении Сьюзен Олторп. Еще когда я была совсем малышкой, она обсуждала со мной похищение сына Линдберга, особенно упирая на то, что Анна Морроу Линдберг, мать похищенного малыша, выросла в Энглвуде, менее чем в миле от нашего дома, и что отец Анны, Дуайт Морроу, был послом США в Мексике. Сьюзен Олторп тоже выросла в Энглвуде, и ее отец был послом США в Бельгии. Для Мэгги параллели в этих случаях были несомненными — и пугающими.

Похищение ребенка Линдберга стало одним из самых громких преступлений двадцатого века. Его жертвой был ребенок известнейших людей, и тем не менее в деле оставалось немало вопросов. Каким образом Бруно Хауптманн выяснил, что в тот вечер супруги Линдберг решили остаться в новом загородном доме, потому что их маленький сынишка простыл, а не вернулись в поместье Морроу, как планировали изначально? Откуда он знал, какое окно ведет в детскую? Мэгги усматривала в этих двух случаях несомненное сходство.

— Тело ребенка Линдберга нашли по чистой случайности, — твердила она мне. — Это ужасно, но зато его родные, по крайней мере, до конца жизни не терзались неизвестностью, где и с кем он растет, не обижают ли его. Ведь мать Сьюзен Олторп каждое утро просыпается с мыслью: а вдруг сегодня раздастся звонок от дочери? Случись это с моим ребенком, я бы именно так себя и чувствовала. Если бы тело Сьюзен нашли, миссис Олторп могла хотя бы навещать ее могилу.

Мэгги давно уже не вспоминала о деле Олторп вслух, но я могла поручиться, что если она была в магазине и видела там журнал «Суперстар» с фотографией Питера Кэррингтона на обложке, то непременно купила его. Это объясняло внезапную тревогу, которую вызвало у нее мое признание, что мы с ним встречались.