Гленну тридцать два года, в Нью-Йорк он перебрался из Санта-Барбары и, как истый калифорниец, отличается непробиваемым спокойствием. Он и выглядит так, словно только что из тех мест: даже спустя шесть лет, проведенных в Уэст-Сайде, волосы у него до сих пор кажутся выгоревшими от солнца. У него достаточно высокий рост, чтобы я, даже надев туфли на каблуках, все равно оставалась чуточку ниже, и он такой же завзятый театрал, как и я. Пожалуй, за последнюю пару лет мы с ним побывали на большинстве бродвейских и внебродвейских постановок — по льготным билетам, разумеется. О годовых премиях, которые получают библиотекари, не пишут ни в одной деловой рубрике, а Гленн до сих пор не расплатился с кредитом, который брал на учебу.
Мы с ним по-своему любим друг друга и, безусловно, друг на друга полагаемся. Иногда Гленн даже пускается в рассуждения относительно того, что с моими способностями к литературе и его — к точным наукам у нас есть все шансы произвести на свет потрясающего отпрыска. Но я отдаю себе отчет в том, что на Джен Эйр с мистером Рочестером или на Кэти с Хитклиффом мы с ним никак не тянем. Может, конечно, я слишком высоко подняла планку, но у меня с юных лет слабость к классическим любовным романам сестер Бронте.
С самого начала Питер Кэррингтон чем-то заинтриговал меня, и, пожалуй, я начала понимать, чем именно. Когда я увидела, как он сидит в одиночестве в своем похожем на средневековый замок особняке, этот образ запал мне в душу. Жаль, мне не удалось увидеть, что за книгу он тогда читал. Если я тоже ее читала, может быть, я смогла бы задержаться на несколько минут и обсудить ее с ним.