Как только я сообразил, что место, в которое я попал - это валютный ресторан, приятность общения пропала немедленно. Мне захотелось быстро попрощаться и убежать, потому что стены валютного заведения, внушали мне страх: Ведь в то время за обладание валютой советских граждан сажали за решетку, и доблестное КГБ нередко пасло наших соотечественников в таких местах и брало на заметку только по той причине, что человека видели в валютном заведении. И наконец, я с жутким стыдом сообразил, что не смогу расплатиться за обед. Когда я заплетающимся языком объяснил датчанам, что советским гражданам запрещено иметь валюту, они сказали, что они меня угощают, и все без проблем, так что благополучно удрать мне не удалось. Я сидел, то краснея, то бледнея, и с трудом вталкивал в себя вилкой валютную еду. Меня бросало попеременно то в жар, то в холод. Мой жалкий английский улетучился от напряжения, и я объяснялся с огромным трудом.

Одним словом, на протяжении всего валютного обеда с моими датчанами, я чувствовал себя как урод. Как человек, которого тяжко изуродовали. Изуродовала собственная родина. Я не знал, как пользоваться меню с иностранными надписями. Датчанам пришлось переводить мне с французского на английский названия блюд. По английски я тоже мало что понял, и заказал самое дешевое, памятуя, что моим знакомым придется за меня расплачиваться. Я не имел представления о том, как открыть жестянку с колой. Датчане открыли мне колу. Вкус колы мне тоже был неизвестен, и я пил ее как отраву. Яркая обстановка ресторана с заморскими этикетками, напитками, наклейками и прочим реквизитом подействовала на меня как пушечная стрельба на дикаря из племени фиу-фиу. Официанты моментально увидели и по достоинству оценили мое дикое состояние, выражавшееся в пришибленном выражении лица и оцепенении тела, и кидали на меня взгляды, полные презрения.