– Повышаю тебя до докторов искусствоведения, – Федя наконец-то освоился с моим ерническим тоном и вернул подачу, – а раз так, то тебе должно быть известно имя Анджея Братны.

– Это еще кто такой? – Я слукавила, конечно же, я слукавила. Я знала это имя.

…Несколько недель назад вместе со Спиллейном для Серьги я купила последний номер “Искусства кино” для себя. Просто так, польстившись на превосходную полиграфию, а еще больше – на лицо с обложки.

Лицо Анджея Братны.

"Последний император” Большого стиля”, – гласила самоуверенная, тисненная золотом надпись. Блудливые киноведы из редакции журнала, обычно склонные к апокалиптическим преувеличениям, на этот раз попали в самое яблочко. У Анджея Братны действительно было неуловимо породистое лицо члена королевской фамилии: сухие, почти аскетичные черты, чистая линия скул, мощный лоб и чуждые страстям глаза. Только ноздри выдавали его – слишком совершенные, чтобы быть непорочными. Лицо затягивало, как затягивает хорошая картина, и, помнится, я тогда почему-то подумала, что “Портрет Дориана Грея” мог быть вполне написан о нем…

Весь номер был посвящен его неожиданному триумфу на Каннском фестивале: Братны привез туда свою дебютную картину “Танцующие тени”, снятую и смонтированную за гроши на умирающем “Мосфильме”. Кинематографическая сага о России конца девяностых потрясла фестиваль, забывший на время о кулуарных дрязгах, и Братны собрал урожай призов, самым невинным из которых была “Золотая пальмовая ветвь”. Потом последовало еще несколько кинофорумов, калибром помельче. Ему предложили постановку на одной из крупных студий Голливуда (по агентурным сведениям, Братны заинтересовалась “Коламбия пикчерз”) – фантастический шанс для новичка в большом кино. Но Братны неожиданно отказался. “Наплевать мне на вашу Америку, – самоуверенно заявил он на одной из своих пресс-конференций (очевидцы утверждали, что в оригинале был использован более крепкий глагол, предусмотрительно смягченный при переводе). – По-настоящему можно работать только в России”.