Еще прежде завоеваний Гедимина и Ольгерда, начали Литовцы вмешиваться в дела русских князей и городов; завоевания же эти еще более сроднили их с русским народом. В следствие этого многие из них, проживая долго между русскими, наблюдали их нравы и обычаи, старались приноравливаться к их образу жизни, учились их языку, принимали крещение и православное исповедание, и входили в родственные связи с русским народом; по возвращении же в отечество служили образцами к подражанию соотечественникам. Таким путем не только высшая тогдашняя цивилизация Руси могла, не в одном отношении, иметь влияние на Литву, но и русский язык, в особенности в высшем классе жителей, получил в последствии преимущество перед отечественным, до такой степени, что сделался наконец языком двора и судебных мест. Вместе с языком сделались общеупотребительными и письмена русские. А потому при таком перевесе руссицизма, не удивительно, что самые древние уложения, а потом все три статута литовские, многие княжеские привилегии и летописи, составлены были только на Русском языке, и что до сих пор не найдено ни малейшей даже частной сделки, написанной по-литовски.”

Этот ясный и убедительный вывод, совершеннее согласный с фактами, описываемыми историками прежних веков, представляет в полном свете отношения, в каких находились между собою оба народа, — что были Русские для Литовцев и Литовцы для Русских. Мы увидим ниже еще яснее, как скрепилась связь между двумя поколениями и сколько было естественного, нелицемерного сочувствия между ими. Теперь считаем нужным сказать несколько слов о судьбе Гродна до занятия его Литвою.

Город и земля, на которой он был построен, принадлежала неоспоримо русским князьям, даже прежде завоеваний Владимира и Ярослава. Самое название его явственно свидетельствуете, что он построен Славянами; но построение это произошло в столь глубокой древности, что ни в одной летописи об нем неупоминается.