Скорее, следует предположить, что множественные отношения силы, которые образуются и действуют в аппаратах производства, в семье, в ограниченных группах, в парах, в институтах, служат опорой для обширных последствий расщепления, которые пронизывают все целое социального тела. Эти последние образуют при этом некую генеральную силовую линию, которая пронизывает все локальные столкновения и их связывает; конечно же, взамен они производят перераспределения, выравнивания, гомогенизации, сериальные упорядочения эффектов расщепления. Главнейшие виды господства суть гегемонические эффекты, которые непрерывно поддерживаются интенсивностью всех этих столкновений;

г) отношения власти являются одновременно и интенциональными, и несубъектными. Они насквозь пронизаны расчетом: нет власти, которая осуществлялась бы без серии намерений и целей.

Это не означает, однако, что она проистекает из выбора или решения какого-то индивидуального субъекта; не стоит искать некий штаб, который руководит ее рациональностью; ни каста, которая правит, ни группы, которые контролируют государственные аппараты, ни люди, которые принимают важнейшие экономические решения, — никто из них не управляет всей сетью власти, которая функционирует в обществе; рациональность власти есть рациональность тактик, которые, сцепляясь друг с другом, очерчивают в конце концов контуры целого. Здесь логика тоже ясна, намерения поддаются дешифровке, и все же случается, что нет уже больше никого, кто бы их замыслил, и весьма мало тех, кто бы их формулировал: очевиден имплицитный характер важнейших анонимных, почти немых стратегий, координирующих многословные тактики, «изобретатели» которых часто лишены лицемерия.

Этот феномен «власти без субъекта» или «стратегии без субъекта» формировался, как показали исследователи, в XIX веке через всякого рода механизмы и институции — парламентаризм, распространение информации, издательское дело, всемирные выставки, университеты и т. д.