Так обстоит, на наш взгляд, дело с «борьбой с властью» в теоретическом плане и в плане экзистенциального праксиса. Однако в политической реальности сохраняет всю свою актуальность противостояние между угнетенными и угнетателями, между рабами и господами. И в свете этого факта, как нам кажется, гораздо продуктивнее пользоваться другим понятием, гораздо более конкретным и ясным, чем понятие «борьба», — понятием «сопротивление».

Итак, опять-таки в теоретическом плане: там, где есть власть, есть и сопротивление или, скорее, именно поэтому сопротивление никогда (или, возможно, почти никогда) не находится во внешнем положении по отношению к власти. Следует ли тогда говорить, что мы неизбежно находимся «внутри» власти, что ее невозможно избежать, что по отношению к власти не существует абсолютно внешнего — поскольку мы будто бы неотвратимо подлежим действию закона? Или что если история является хитростью разума, то власть тогда является будто бы хитростью истории — той, которая всегда побеждает? Говорить так — значит забывать, что властные связи имеют характер отношений в строгом смысле слова. Они могут существовать лишь как функция множественности точек сопротивления: последние выполняют внутри отношений власти роль противника, мишени, упора или выступа для захвата. Эти точки сопротивления присутствуют повсюду в сети власти. Стало быть, по отношению к власти не существует одного какого-то места великого Отказа — души восстания, очага всех и всяких мятежей, чистого закона революционера. Напротив, существует множество различных сопротивлений, каждое из которых представляет особый случай: сопротивления возможные, необходимые, невероятные, спонтанные, дикие, одинокие, согласованные, ползучие, неистовые, непримиримые или готовые к соглашению, корыстные или жертвенные; по определению, сопротивления могут существовать лишь в стратегическом поле отношений власти.