А страшный коршун к гнезду подлетел, лапы мощные вперед выставил и сел на сухие ветки. Сел, увидел, что цыпленка в его жилище нет, рассердился страшно, крыльями захлопал и... плакать стал. Подвинулся на краешек гнезда, лапы свесил, слезы огромные роняет. Одна слеза скатилась с клюва, полетела вниз и прямо домовенку на голову упала.

— Нет мне счастья в жизни! Ни друга у меня нет, ни подруги. И словом-то перекинуться не с кем, радость рассказать или горем поделиться. Видно, на роду мне написано одному-одинешенькому век коротать!

Говорит так и слезы роняет, да все Кузьке на голову. Всего домовенка намочил, хоть выжимай. Не вытерпел Кузька и как заговорит:

— Хватит меня сверху поливать, как капусту какую на грядке или морковку. Мокрый я и простудиться могу, закашлять-зачихать. А больной домовой все равно, что некошный. Непутевый, значит. Толком ни прибраться не может, ни за порядком проследить. Кому такой домовой нужен?

Удивился коршун, плакать перестал, склонил голову набок и смотрит вниз синим глазом. Непонятно ему, почему это листок зеленый вдруг разговаривать начал? Да хорошо так говорит. А тут из-за листка лапоточки маленькие появились, лыковые. Пригляделся коршун получше — и уши по бокам торчат, и волосы пушистые цвета золотистой соломы из-за листочка во все стороны выглядывают. В дырочку глазок голубой подсматривает.

— Простите, вы правда со мной разговариваете? — поинтересовалась птица. — Мне не послышалось?

Кузька выглянул из-за листочка.