Одна комнатушка, редко посещаемая, в ней отсыпались совсем уже привередливые, ищущие уединения. Комната психологической разгрузки.

И зала... Большая комната с антикварным столом посредине. Стулья при нем - из общественной столовой. В углу - раскладной диван, который никогда не складывался. На нем гора рваных ватных одеял и обычно или сам Рыжий, или Наташка-Бородавка, его женщина. Часть одной из стен - странной, тоже антикварной выделки старинная печка. В ней - отверстия от пуль (дружки Рыжего проверяли амуницию). Причудливая люстра, которую не опасается только один из завсегдатаев - Пигмей. В люстре - много патронов, но одна лампочка. На тумбочке с ампутированной ногой, подпертой кирпичом, - довоенный действующий приемник. На стене - неожиданный портрет Пушкина в раме. Все вещи (и Рыжего, и Бородавкины, и их приятелей), не имеющие отношения к текущему сезону, - в маленькой комнате на полу. Беспорядочной кучей.

С Рыжим подружился я в самом начале своей деятельности. Возвращался вечером с Ланжерона (на этом пляже - свой клуб - самый любительский, но славящийся высокой техникой игры), вдруг на выходе из Купального переулка два милиционера пытаются повязать старика-алкаша. Старик капризничает, не хочет в распахнутый "бобик". Прохожу себе мимо. Вдруг старик кричит:

- Толян, мать твою!.. Совсем скурвился!..

Я споткнулся, всматриваюсь в алкаша - не узнаю. А тот мне:

- Так и будешь смотреть, как батю упекут?!

Осторожно подхожу, присматриваюсь. Милиционеры тоже замерли, обернулись ко мне.

- Ваш отец? - спрашивают без подозрения, с удивлением скорее.

Ничего понять не могу, молчу.

- Ты еще откажись!.. От отца родного, гаденыш!..

- Мой, - говорю.