Младенцы плакали на руках у матерей, но те не спешили унести их подальше от жуткого зрелища, детей постарше отцы, наоборот, поднимали над головами, чтобы те могли видеть все и те радостно смеялись, взлетая над душной толпой на широких отцовских плечах и жадно разглядывали ту, что некогда служила самому сатане и могла, если верить тому, что говорилось в приговоре святой инквизиции превращать людей в отвратительных болотных жаб, огромных крыс-людоедов и прочих мерзких тварей, заставляя их после служить себе.

Прямо за телегой, прикрываемые от толпы всадниками, брели два монаха-иезуита, в низко надвинутых на глаза коричневых капюшонах Оба казались древними старцами. Широкие капюшоны не скрыли от меня глубоких морщин, избороздивших их пергаментно желтые лица и тусклые выцветшие глаза Оба беспрестанно творили молитвы, сжимая старческими руками тяжелые кресты у себя на груди.

Им было не по себе - этим несчастным, моя новая бестелесная сущность могла теперь не только видеть и слышать, неведомым мне ранее образом ей открывались теперь и мысли и чувства людей Старикам-иезуитам было известно, что Господь уже призвал к себе ту, чье изуродованное тело сейчас предавалось глумлению толпы - они молили у Создателя прощения себе за участие в этом страшном спектакле. И только О душе моей не поминали они в своих молитвах, как и не поминали о том, кто принудил их к этому святотатству Им не дано было знать всего Да и никому еще не дано было понять, что же и чьей волей вершиться сейчас под ярким лазурным небом.

Повозка тем временем достигла наконец площади, на самом деле это была круглая, вымощенная черным булыжником площадка перед величественным и мрачным собором, слишком, пожалуй, громоздким для такого маленького городка.

Этот небольшое, окруженное словно крепостной стеной плотно прилегающими друг у другу узкими и высокими - в три-четыре этажа домами, с небольшими оконцами-бойницами и торжественным фасадом собора, пространство было на удивление свободным от толпы.