Во всем его облике было что-то отталкивающее, причем, как и у Козла, трудно было определить, чем именно вызывалось такое впечатление,- все в них было противно, что по частям, что вместе.

Но у Гиены к общей для этой парочки омерзительности добавлялось еще и явно ощущаемое чувство исходившей от него угрозы. Не столь елейный, не такой тупой, не настолько грязный, как Козел, Гиена был гораздо жестче, кровь быстрее бежала в его жилах, и если в легкости, с которой Козел нес Мальчика на плечах, чувствовалась просто сила, то в Гиене была сила совсем другого рода - животная, скотская. Белоснежная рубашка Гиены, распахнутая на груди, обнажала саму его суть - темную и жестокую. В вырезе ворота горел кроваво-красный рубин, подвешенный на золотой цепи.

Сейчас, в полдень, Гиена стоял на краю леса, не сводя глаз с Козла с Мальчиком на плечах. Мотнув головой, он неторопливо полез в карман и вытащил очередную мозговую кость размером с кулак, на вид совершенно несъедобную, которую тут же и разгрыз своими мощными челюстями с такой легкостью, как если бы это была яичная скорлупа.

Затем, по-прежнему не выпуская Козла из виду, он натянул пару желтых перчаток, снял с сучка над головой трость и, неожиданно резко повернувшись, скрылся между деревьями, стоявшими в полном безмолвии как некий зловещий занавес.

Здесь Гиена сунул трость в свою густую косматую гриву и, опустившись на четвереньки, помчался вперед в одному ему известном направлении. При этом он смеялся, но смех этот был мрачен и вызывал ужас.

Бывает смех, который леденит душу, который звучит как стон изаставляет звонить колокола в соседних городках. Смех, откровенный в своем невежестве и