Улыбка на лице толстячка стала еще шире, и он, исполненный величия, наклонил голову.

— Прошу прощения, Курок. Я не должен был забывать.

— Все в порядке, мистер Огер.

Затем толстяк внимательно уставился на меня, и улыбка медленно сползла с его физиономии.

— А ты кто такой?

— Да просто проезжал мимо, приятель. Вот и все.

— Дайте мне его разговорить, мистер Огер, — суетился у меня за спиной любитель поиграть пушкой, и я напрягся, прикидывая, в какую сторону мне нырять в нужный момент.

Но прежде, чем до этого дошло дело, Огер сказал:

— Он говорит правду. Курок. Прислушайся к его акценту. Он не местный. — Огер снова уставился на меня: — У тебя есть машина?

— Нет. Я приехал на скором.

— Так почему ты не уехал на нем?

— Мне стало плохо, и я отстал от поезда.

— Ага.

Где-то громко тикали настенные часы, и было слышно, как похрустывает лед в морозильнике. Мимо бара прошли два человека, но никто не зашел внутрь, никто даже не заглянул.

Так прошло минут пять. Шериф открыл опухшие глаза. В них стояло какое-то скорбное выражение. Застонав, он приложил руку к синяку, наливающемуся густым синим цветом.

— Могу я еще раз намочить тряпку? — спросила Кэрол.

Огер просиял отеческим благоволением.

— Без сомнения, детка. Но всего лишь намочить тряпку — и ничего больше. — Теперь он улыбался кому-то, кто стоял у меня за спиной. — Если она вытащит пистолет... или вообще что-то опасное, пристрели ее... Курок.

— Будьте уверены, мистер Огер.

Я услышал, как он отступил в сторону и сделал пару шагов. Кэрол прошла через зал. Стражник держался у нее за спиной, и я понимал, что он ждет только повода, чтобы всадить ей пулю в затылок. В глазах шерифа, когда он смотрел, как его дочь провожают под дулом револьвера, застыла ярость, а на лице — ненависть бессилия.