Один Юра Лившиц не сдается. Рассылает результаты анализов и снимки своим бесчисленным родственникам во все концы земного шара, консультируется с какими-то светилами, ежедневно что-то проверяет и перепроверяет. Но когда речь заходит о конкретной цене за операцию, чтобы вернуть Илюшке хотя бы речь, он, смущаясь, уходит от ответа и ворчит что-то вроде:

«Ничего, я еще в несколько мест позвоню. Может, там будет подешевле».

А вечером, когда Илюшка засыпает, — все сначала: грязный троллейбус с засаленными поручнями, стирка, глажка. Несколько часов липкого тяжелого сна, прерываемого постоянным кошмаром: прямо на нее, на огромной скорости, несется кроваво-красный лимузин. Она хочет крикнуть — и не может, связанная кем-то по рукам и ногам. Во рту — сухой твердый кляп. И только открытые, полные ужаса глаза фиксируют неотвратимо надвигающуюся массивную хромированную решетку со звездой посередине. Она встает, идет на балкон, выкуривает две сигареты подряд — со студенчества не курила — и опять проваливается в душную бездну сна.

Сергей, постаревший за эти четыре месяца на добрый десяток лет, заменяет ее в больнице на выходные. Улыбаться он, кажется, разучился окончательно.

Следователь, поначалу рьяно взявшийся выискивать и расспрашивать свидетелей происшествия, молчит уже второй месяц. Скорее всего никто и никогда эту машину уже не найдет.

Татьяна встала, побросала в сумку чистое Илюшкино белье, сок, пюре. Захлопнула дверь и вышла в дождливое августовское московское утро.

— Привет, старики. Как Илюшка? Сдвиги есть? — Кира стояла посреди комнаты, соображая, куда бросить сумку и куда потом сесть.

— Привет. Присаживайся. — Сергей просто сбросил на пол ворох белья и одернул на кресле покрывало.