Школу я уже кончал без попа — во всяком случае, его не бышо на экзаменах, без портретов царя и его царственной семьи. Экзамены выпускные я сдал на «отлично» и получил «Похвальный лист». Итак, я стал грамотным, чем особенно гордилась моя мать.

В селе появились пленные «австрийцы» — так назьшали здесь всех пленных, хотя среди них бьши и немцы, и мадьяры, и другие союзники Германии. Пленных давали крестьянам в по­мощь для сельскохозяйственных работ, и это в первую очередь солдаткам и вдовам. Немало «австрийцев» осталось жить в на­шем селе, создав свои семьи. Детей, прижитых ими с нашими женщинами, назьшали «австрияками», но это бьшо незлобливо. Наши пленные в Германии имели право на переписку, и я по­мню, что не один десяток писем под диктовку старших мне пршшюсь писать нашим односельчанам, находившимся в плену у «германцев».

А жизнь становилась все труднее и тревожнее. Царя нет, попа тоже нет, а если поп и оставался, то он бьш уже без определенного «авторитета и влияния». А тут начался разбой, появлялись банды, а известно, что трудовой человек не может жить без порядка, определенности, закона. Оставшиеся мужики в деревне и вернувшиеся инвалиды с войны часто собирались и вели разговор о жизни и власти, каковы они будут. Но никто определенного и вразумительного пока что не мог сказать и хотя бы предопределить. Казалось, что произошли какие-то огромные перемены, говорили о перемирии с «германцем», говорили о какой-то революции, но внешних перемен пока что не было заметно.

То было время февральской революции. Временного прави­тельства, двоевластия Трудно было не только крестьянину, но и рабочему разобраться во всей этой «политической кутерьме». Февральская революция совершилась, но война еще продолжа­лась. Гибли солдаты, оставались вдовы, сироты, старики без присмотра, семьи без кормильцев. Шло пополнение инвалидов без рук, без ног, глухих и слепых, отравленных ипритом. Все это горькое, трагическое было рядом, и его никто не хотел из трудового народа.