За остроту языка и незаурядные способности в ораторском искус­стве его многие побаивались. Говорили, что он принадлежал к эсерам, но что это означало, мужиков тоже мало тревожило. Споры, стычки на сходках, собраниях, митингах почти всегда происходили между Малыхиным и Валковым. Часто из Харько­ва наезжали сторонники того и другого — тогда это придавало дискуссиям особую остроту, вплоть до физических мер воздей­ствия. Из Харькова приезжали люди по-городскому одетые, а некоторые в форменной одежде железнодорожников, студен­тов, какие-то чиновники. Называли у нас их «панычами».

Первые дни Октябрьской революции мне хорошо запомни­лись. На большой площади у церкви соорудили примитивную деревянную трибуну-помост, обтянутый красным кумачом, мно­го было красных знамен. На митинг собралось наверняка свы­ше двух тысяч человек. У ораторов на груди красные банты. Выступаюпще говорили впервые открыто о большевиках, о Ле­нине, об Октябрьской революции, о большевистской програм­ме. Много говорили о том, что теперь царя нет, власть будет народная, не будет богатых и бедных, а все будут равны. Помещичья земля перейдет крестьянам, фабрики и заводы — рабочим, все, что является твоим,— мое, а мое — твоим. В выступлениях ораторов было много путаницы и тумана. Среди мужиков была своя поговорка: «Твое — мое, а мое не твое». Веками хотя и скудная, бедная, но была своя собствен­ность, и как сразу от нее отречься — отвергнуть ее, посягнуть на чужую «священную собственность»? Поэтому когда началась «ликвидация» помещичьих усадеб, далеко не все мужики уча­ствовали в этих «мероприятиях». А по правде сказать, проводи­лось все это просто варварским способом — усадьбы, дома жгли, ломали, уничтожали. Даже термин был свой выработан: «Поехали грабить экономию Лисовицкого». И действительно, грабили, уничтожали дома, особняки, надворные постройки, как будто бы руководствовались словами: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим». Да рушить и уничтожать гораздо легче, чем стро­ить. >