Так и остался при кузнице обитать. Принесёшь ему работу какую – сделает, а потом по окрестностям ходит-бродит, только под вечер в кузницу возвращается.

Вслед за ним другие мертвяки потянулись: у Архипа-вдовца жена-покоенка объявилась, всю избу вычистила, бельё перестирала, детишкам одёжку новую справила, на Архипа-то и взглянуть жалко – смотрит на супружницу, плачет тайком, а той, видать, на те слёзы плевать с высокой колокольни. Касьян-бортник на пасеку вернулся, у Лукерьи-ключницы дочка-утопленница объявилась, даже цыгане оседлые, что три года назад всем табором в гостевой избе угорели, и те ожили.

Почитай, во всей волости население чуть не вдвое выросло.

Вот и Алим явился. Ночью, пока все спали, прошёл через плотину, осмотрел мельницу, поднялся на взгорок и подле ворот уселся на чурбачок. Утром Захар с Силантием пошли на работу, а за воротами батя, снежком присыпанный.

– Батя… – почесал затылок Сила. – Я думал, может, хоть он на месте лежать останется. Бать, тебе не холодно?

– Куда ты к нему лезешь, дурья башка, – Захар ухватил брата за ворот. – Так он тебе и ответит. Ему уж всё равно: холодно, жарко… на холоде хоть портиться меньше будет.

Сила освободился от братского захвата, поправил шапку и спросил:

– Куда ж нам его теперь? Чай, не чужой…

– Куда все – туда и мы. Что он, не разберётся, где ему приткнуться? Сам ведь говоришь – не чужой.

Как бы в подтверждение слов старшего старый Дотай встал и пошёл, не отряхиваясь, в дровяной сарай. Вскоре оттуда начал доноситься стук топора.

– Я ж сказал, – лицо Захара расплылось в счастливой улыбке. – Хорошо батя помер. И после смерти хорошо живёт.