Но в первый весенний день пятого года правления короля Кристиана сама Аннет чувствовала себя счастливейшей женщиной не только в Эльдорре, но и в целом мире. Причиной тому был сверток из застиранной и пестрой от заплаток ткани, который прачка с благоговением держала в руках.

– Я назову тебя Анжеликой в честь любимицы королевы, – с нежностью прошептала она, и сверток заворочался в ее красных, огрубевших от тяжелой работы ладонях, впился в лицо Аннет взглядом круглых темно-голубых, как вода в январской проруби, глаз и протестующе пискнул.

– Не нравится? – простодушно удивилась прачка и принялась перебирать в памяти имена своих постоянных клиенток – дам из королевской свиты. Аннет была уверена, что с таким именем ее дочурку ждет куда более красивая жизнь, нежели ее собственная. – Что, если Гортензия? – с надеждой произнесла она, вспомнив изящную брюнетку-графиню, служанка которой, забирая ворох чистой одежды, всегда оставляла прачке серебряную монетку – невиданная щедрость! Но малышка лишь нахмурила бровки и недовольно уставилась на мать. – Вот ведь незадача, – огорчилась та. – А как тебе Каролина? Нет? Ладно, ладно… А Матильда? Тоже не нравится? Тогда – Виктория? Опять нет? А вот какое красивое имя – Габриэлла, – перечислила она имена самых богатых леди королевства, сделавших удачную партию. – Тоже нет? Тогда, может, Виолетта? – с придыханием спросила Аннет, огласив имя самой прекрасной придворной дамы, и неуверенно добавила: – Ты даже на нее чем-то похожа…

Девчушка недовольно завозилась в ее руках, и мать с облегчением вздохнула:

– Ну и хорошо, задавака она, эта Виолетта, слуг за людей не считает, то ли дело – Элеонора, та хоть и не такая красавица, зато нос от нас не воротит.

Но Элеонорой новорожденная зваться тоже не пожелала.